О Боргню и Оддрун

Слышал рассказ я
в древних сагах,
как дева явилась
однажды в Морналанд;
никто из людей
на земле не мог ей
дочери Хейдрека,
помощь подать.

Услышала Оддрун,
Атли сестра,
что тяжкие боли
деву схватили;
из стойла взяла
удилам покорного,
на вороного
седло возложила.

Пустила коня
по ровным путям,
пока не достигла
палат высоких;
в дом войдя,
прошла вдоль палаты,
с коня усталого
скинув седло,
и сразу сказала
слова такие:

"Что на земле здесь
достойно вниманья?
Какие услышу
в Хуналанд вести?"

[Служанка сказала:]
"Боргню лежит здесь,
боль ее мучит,
подруге твоей
не поможешь ли, Оддрун?"

[Оддрун сказала:]
"Кто же в позоре
этом повинен?
Откуда у Боргню
внезапные боли?"

[Служанка сказала:]
"Вильмунд зовется
воин, что деву
покровом окутывал
целых пять зим,-
в этом отцу
она не призналась".

Больше ни слова
они не сказали:
сев рядом с девой,
радея о помощи,
громко запела,
могуче запела
Оддрун для Боргню
благие заклятья.

Двойня родилась -
мальчик и девочка,
славные дети
убийцы Хёгни.
Слово промолвила
в муке предсмертной
дева, молчанье
дотоле хранившая;

"Пусть тебе Фригг
и Фрейя помогут
и боги другие,
благо дающие,
как ты отвела
от меня погибель!"

[Оддрун сказала:]
"Не потому я
пришла на помощь,
что тебя считала
того достойной;
исполнила я,
что обещала,
когда делили
добычу конунги:
всем помогать,
кто помощи ищет".

Села тогда
жена и скорбно
о горе своем
рассказывать стала.

[Оддрун сказала:]
"Вскормили меня
в княжьих хоромах -
всем на радость -
по воле людей.
Владела я счастьем
и отчей землей
всего лишь пять лет,
пока жив был отец мой.

Последнее слово
конунг промолвил,
пред смертью своей
так повелел он:
надеть мне уборы
из красного золота
и замуж идти мне
за сына Гримхильд;

сказал, что другой
на свете не будет
девы, мне равной,
коль не умру я".

[Боргню сказала:]
"Безумна ты, Оддрун,
твой разум затмился,-
зачем ты, озлобясь,
меня осуждаешь?
А я от тебя
оторваться не в силах,
как будто отцы наши
братьями были!"

[Оддрун сказала:]
"Я помню слова,
что ты молвила вечером,
Гуннару я
напиток готовила:
деве другой
не довелось бы
так поступить,
как я поступила.
. . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . .

Брюнхильд он шлем
взять повелел,
сказал, что валькирией
быть суждено ей.

Брюнхильд в покоях
ткала покровы,
дружина и земли
ее окружали;
земля и небо
покоились мирно
в час, когда Сигурд
чертог увидел.

Вальским клинком
воин ударил,
Брюнхильд палаты
были разрушены;
следом затем
все она сведала,
как ей чинили
обманные козни.

За это она
отомстила жестоко,
все испытали мы
беды великие:
в мире повсюду
молва разнесется,
как Брюнхильд себя
убила на Сигурде!

Гуннар был дорог
мне, как Брюнхильд
должен был конунг
стать дорогим.

Много колец
красного золота
и выкуп большой
брату предложен был;
а мне предложил он
пятнадцать дворов
и Грани поклажу,
когда б пожелала я.

Но Атли сказал,
что от Гьюки сынов
взять никогда
не захочет он вена.
А мы побороть
любовь не могли,
и я к плечу
князя прильнула.

Многие родичи
речи вели
о том, что вместе
видели нас;
И Атли молвил,
что мне не пристали
греховный поступок
И дело позорное.

Но отрекаться
нельзя от любви,
где править людьми
она начинает!

Атли своих
послал соглядатаев
тайно за мною
в темную чащу,-
пришли,- хоть туда
идти бы не след им,-
когда наш покров
постлать мы хотели.

Красные им
посулили мы кольца,
чтоб скрыли они
от Атли, что видели,
но поспешили
посланцы Атли
в дом возвратиться
и все рассказать.

Но Гудрун от них
ничего не узнала,
а ей бы вдвойне
пристало то ведать.

Цокот раздался
копыт золотых,
прибыли к нам
наследники Гьюки,-
вырвали сердце
из ребер у Хёгни,
в ров змеиный
Гуннара ввергли.

Случилось тогда
быть мне у Гейрмунда,
там я питье
принялась готовить,
а Гуннар играть
на арфе начал,-
подумал он, видно,
конунг великий,
что помощь ему
оказать поспешу я.

Ко мне донеслись
с острова Хлесей
струн голоса,
горестно певшие;
служанкам велела
в дорогу собраться,
князя от смерти
хотела спасти я!

Ладья поплыла
через пролив,
пока не достигла
Атли палат.

Но тут приползла
коварная мать
конунга Атли,-
истлеть бы проклятой!-
Гуннару в сердце
жало вонзила,
и конуга я
спасти не могла.

Нередко дивлюсь,
как ныне могу я,
женщина, в горести
жить и томиться,
если властитель,
мечи вручавший,
в битвах могучий,
как жизнь, мне был дорог!

Слушала ты
скорбные речи
о горестных судьбах
моих и родни моей.
Желанья людские
жизнью правят -
так кончается
Оддрун плач".